Навигатор по сайту Туристу Энциклопедия Царского Cела Клубы Форумы Доска объявлений


Авторизация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?

Толстой Лев Львович (1869 - 1945)

 

Сын Льва Николаевича Толстого. Служил рядовым в 4-м стрелковом Императорской фамилии батальоне в Царском Селе (между 1909 и 1914 гг, точные даты нами уточняются - прим. ред. tsarselo.ru). Ниже представлена глава из его мемуаров, в которой говорится о его службе в нашем городе. 

 

Лев Львович Толстой. "Опыт моей жизни. Мемуары". Том 1 (Подготовка текста, публикация и комментарий Валерии Абросимовой).  

Глава 12

Оставление университета. Воинская повинность в Царском Селе... 

Существует мнение о жизни человека, что она должна быть вечно движущейся, изменяющейся и волнующейся, не могущей быть прочно устроенной и установленной. Мнение это верно по отношению к меняющимся формам материи в природе и в человеческом существовании. Но основные законы и условия разумной жизни человека вечны и неизменны, и потому бесконечно важно знать их, и смолоду, раз навсегда.

В чем они?

В том, чтобы родиться и воспитываться в дружной и крепкой семье, все члены которой помогают и служат друг другу.

В том, чтобы быть членами сильного и мирного государства и повиноваться его законам; чтобы выучиться определенному ремеслу или труду и практиковать их; чтобы по возможности не оставлять своей страны, а жить там, где родился; чтобы жениться вовремя и иметь здоровых детей; чтобы быть умеренным, но не крайним; чтобы иметь добрых и умных друзей и не иметь врагов; чтобы познать свои три сущности и быть сильным <ими>, то есть телом, рассудком и душой.

Никто в моей молодости не научил меня этим простым, нужным всем правдам, а напротив, все, что окружало меня, противоречило им.

Но главное мое несчастье было в том, что я доверял отцу, считая его умным человеком, не могущим ошибаться, между тем как, чем больше я приближался к его взглядам, тем меньше находил для себя прочных жизненных устоев.

Я смутно чувствовал, что то, что он давал, было чем-то искусственным, что учение его было вне жизни, но он до такой степени овладел всей моей душевной жизнью, что я не мог смотреть на мир иначе, как через его взгляды.

Прежде всего я был его сыном и последователем, а потом только студентом и самостоятельным молодым человеком.

Я имел теперь свое собственное состояние и мог распорядиться им; мог, как братья, сделаться помещиком, жениться и оторваться от семьи.

Но разве честно было сделать это, когда я решил отказаться от воинской повинности и присяги, после чего меня, вероятно, сошлют в Сибирь или поместят в дисциплинарный батальон? Как мог я изменить моим взглядам, в которых была лвысшая╗ истина? Я хотел уверить себя в этом, хотя чувствовал, что мне это не удавалось.

Проведя раннюю осень в Ясной, в конце сентября я вернулся в Москву продолжать мое филологическое образование. Но после зимы в Самарской губернии жизнь захватила меня с такой силой, что я решил бросить университет и так или иначе покончить с воинской повинностью, призрак которой не давал мне покоя.

Когда я объявил родителям об этом решении, мать огорчилась, но отец не сказал ничего. В сущности, ничего не интересовало его, кроме его личной жизни, даже судьба собственных детей.

Для отбывания воинской повинности я избрал Царское Село, где стоял Лейб-Гвардии 4-й Стрелковый Императорской фамилии батальон, в котором когда-то служил мой дядя, граф Сергей Николаевич Толстой, и другие старинные приятели отца.

Я выбрал гвардию, чтобы познакомиться ближе с петербургской средой, окружавшей Двор и правительство, и поступал вольноопределяющимся, чтобы служба моя была возможно легче и короче. Теперь только я вижу, до какой степени все это было нелепо и в корне нечестно. Делаться солдатом добровольно и вместе с тем собираться отказываться от присяги и, благодаря материальным средствам, облегчать себе эту службу наполовину.

Терзаемый всеми этими противоречиями, я все же подал прошение о принятии меня вольноопределяющимся в ЛГ 4-й Стрелковый ИФ батальон и приехал в Царское Село, где поселился на квартире лейб-гусара, корнета Эрдели, женатого на моей кузине, Маше Кузминской.

Меня поместили в тесной и темной ванной комнате, худшем помещении из всех тех, в которых я когда-либо жил. Я сшил себе форму, купил стрелковую шапочку с крестом и четырьмя рожками и сделался стрелком.

В ту осень уже в ноябре завернули лютые морозы выше 20 градусов по Реомюру (ок. 26oС), и я, как несчастный, в моей легкой шинели мерз, как никогда прежде.

Каждое утро я ходил в казармы на ученье, а по вечерам уезжал в Петербург.

Начальство моей роты состояло из командира полковника Озерова и двух поручиков Давыдова и Арбузова.

Давыдов, человек воспитанный, трезвый и тихий, обращался с солдатами гуманно и с уважением; Арбузов, напротив, был вечно пьян и бил солдат по щекам.

Кроме упражнений с винтовкой, я прошел до декабря солдатскую нелепую словесность и ждал с нетерпением, когда же, наконец, нас призовут к присяге, чтобы окончательно разрубить гордиев узел, который затянул мою жизнь.

Нервы мои были натянуты до крайних пределов. Здоровье в непривычных тяжелых условиях еще больше расшаталось, и я желал только одного - скорее кончить со всем этим.

В то время я напечатал в "Северном Вестнике", где редакторшей была Любовь Яковлевна Гуревич, еще несколько моих рассказов, что занимало меня и давало возможность бывать в литературных петербургских кругах. Центральной их фигурой той эпохи был Лесков со своей седой бородкой и умными светлыми глазами.

В Петербурге бывал я также у Кузминских и Урусовых. Княгиня Урусова, жена Леонида Дмитриевича, друга отца и бывшего тульского вице-губернатора, жила со своими тремя дочерьми на неуютной квартире, в которой стоял лютый холод. Старшая дочь Мэри нравилась мне не только тем, что была первоклассной пианисткой, но и своей одухотворенностью.

Бедная Мэри страдала всячески и от петербургской русской среды, и от климата, так как до этого всегда жила за границей.

Я любил встречать внимательный взгляд ее больших светло-голубых глаз с черными ресницами и читать в них глубокую душевную драму, любил греть ее ледяные породистые руки и слушать ее прекрасную страстную игру.

Стрелки маршируют под арку Екатерининского дворца, 1910-е

В мрачную северную зиму, гуляя однажды по парку Царского Села, я увидел Царя Александра II. Он ехал в коляске и держался прямо, внимательно смотря вокруг себя. Впечатление было короткое, но как от сильного человека.

Вспоминаю, что мой отец интересовался этим царем.

Кто-то из Петербурга рассказал ему как-то, что Александр III однажды в манеже, где Императрица верхом брала препятствия, громко и при всех крикнул ей вдогонку: "Дура".

Отец не мог переварить такой невоспитанной грубости от русского императора.

В другой раз я встретил в парке Императрицу Марию Федоровну, проехавшую мимо меня в санях с другой дамой. Я не узнал ее и не встал перед ней во фронт.

Тогда городской полицмейстер Царского, ехавший за Царицей, крикнул мне сердито: "Как вам не стыдно, разве вы не видите, что это Государыня Императрица?". На другой день мой командир вызвал меня к себе на квартиру и сделал мне строгий выговор.

Через неделю он еще раз потребовал меня к себе, объявив, что придумал способ отделаться от меня совершенно. Перед Рождеством медицинский совет военных докторов осмотрит меня и, вероятно, признает, вследствие слабого моего здоровья, негодным для продолжения военной службы.

Таким образом, я даже не буду приведен к общей присяге, которая была теперь назначена на 1 января.

И не успел я хорошенько уяснить, следовало ли радоваться этому новому событию в моей жизни или огорчаться, как действительно, за неделю до Рождества военные доктора выстукали и осмотрели меня и дали синюю бумажку, навсегда освобождавшую меня от военной службы.

"И поезжайте себе домой к празднику", добродушно сказал мне мой начальник, - "И дай вам Бог всякого счастья".

Когда я вернулся в Москву, отец, как всегда, встретил меня равнодушно, а сам я чувствовал себя приниженным и виноватым. Моя свобода, вместо того чтобы радовать меня, как будто еще придавила меня морально.

Отцовское ученье, не дав мне познать основных вечных законов и условий разумной жизни человеческой, неизменных и незыблемых, "потому что он не познал их сам", сделало меня несчастным и больным физически и духовно.

Эта болезнь продолжалась несколько лет и кончилась моей женитьбой.

Она выражалась не только в общей слабости и упадке жизненной энергии, но и в острых головных болях темени, в болях на месте солнечного сплетения и в бездеятельности всех органов.

 

Источник

Рейтинг: 0 Голосов: 0 2091 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!